| ||||||||
Летом этого года ушла из жизни Рената Муха, Рената Григорьевна Ткаченко – великий поэт, выдающийся педагог. В журнале Performance (Представление) № 4 за 2009 год впервые опубликовано интервью с ней израильской журналистки Полины Капшеевой (Лиора Ган).  Началось с телефонного разговора. Несколько бывших харьковчан, не сговариваясь, настоятельно рекомендовали мне побеседовать с их землячкой, поэтом Ренатой Мухой, недавно переехавшей в Израиль. Звоню Ренате – и буквально после первых фраз восклицаю: «Я вас уже люблю!» Реакция моментальная: «Любите – женитесь. Во всяком случае, давай на "ты"». Мы сговариваемся, что Рената приедет автобусом из Беэр-Шевы ко мне в Раанану, прямо с автобусной остановки позвонит, я выйду навстречу. Жду звонка примерно к десяти утра, но раздается он только в половине двенадцатого. «Рената, где ты? Я ужасно волнуюсь...» – «Совершенно напрасно. Я полтора часа гуляю по Раанане. Дело в том, что утром меня неудачно постригли, и я ждала, пока волосы отрастут. Отросли». – «Я выбегаю. Умоляю: стой на месте, никуда не девайся!» – «Как получится...» – А наши общие знакомые рекомендовали тебя как приличного человека. Еще с уважением именовали тебя «профессиональным травилой». – Очень обидные и очень неправильные слова. Дело в том, что рассказчик – это не профессия, а призвание, к которому почему-то нас не приучили. А всё просто: собираются люди, которым хочется что-то рассказать, – вот они и рассказывают. – Ну, такое часто бывает во время застолий. – Правильно, в нашей бывшей стране это начиналось с застолий. И тут же заканчивалось. В других же странах проходят фестивали рассказчиков, работают кружки, выпускаются специальные журналы. Впервые собираясь в Америку, я думала, что там устным рассказом занимается, наверное, целая тысяча человек. Но оказалось, что разве только тысяча американцев этим не занимается – все остальные рассказывают байки. – И это так и называется – «устный рассказ»? – Когда я впервые в России писала в «Учительской газете» статью на эту тему, мне пришлось обогатить русский язык новым словом. Пожалуйста, продаю для будущих биографов: storytelling, в переводе на русский – «сторителлинг». А что такое, чего хихикаешь? «Бодибилдинг» есть – а это чем хуже? – Но чем тебя не устраивет слоосочетание «устный рассказ»? – Да не рассказ это, а рассказывание, в котором главное – не результат, а процесс. – А чем тебя не устраивает словосочетание «профессиональный травила»? – Несочетаемостью. Получается (прошу тебя помнить, что я всё-таки – доцент лингвистических наук) оксюморон. Это когда определяемое слово с определяющим находятся в полном противоречии. Например, «живой труп». Так вот, «профессиональный травила» – и есть этот самый... повтори, пожалуйста! – Оксюморон. – Молодец, хорошо. Давай зачетку. – Я, между прочим, филфак закончила! Эка невидаль: стилистическая фигура, сочетание противоположных по значению слов. Правда, в то время, когда мы это проходили, я занималась «сторителлингом» в курилке под лестницей. – Тогда тем более тебя не нужно убеждать, что травила, который от души рассказывает, получая от этого удовольствие, профессионалом быть не может. – Убедила. Но почему ты, доцент, всерьез занялась подобными глупостями? – Есть терпение, да? Рассказываю. Когда-то мы с моим постоянным соавтором детских стихов Вадимом Левиным решили перевести на русский сказку Киплинга «Краб, который играл с морем». Улучшив и отшлифовав Киплинга, мы придумали такую фразу: «Это было давным-давно, и даже – немного раньше, в день, когда все начиналось с самого начала, и даже само начало начиналось с самого начала». Мой «сторителлинг» тоже начался с самого начала. Или – даже немного раньше. Я родилась в семье, где были мама, папа, четыре бабушки и ни одного дедушки. Ну, куда деваются дедушки в советской стране с революциями, войнами, «посадками» – это понятно. А бабушки, родные и двоюродные, а также – тети, говорили на разных языках. Так как это происходило в Одессе, общий язык был именно одесским. Лучше всего им владела моя тетя Ида, которая прославилась своей фразой: «Их бин кайне националист (я – не националист), но фор майне нация (но за свою нацию) кэн их геен (я могу идти) фор (до) последней капли крови (переводить «до последней капли крови»)». Между прочим, в те годы подобное утверждение было довольно смелым. Так вот, все бабушки говорили на этом одесском языке. Папа говорил и пел мне, когда я болела, на русском и украинском, а мама делала то же самое по-русски и по-немецки. Я выросла в понимании, что иностранный язык – это хорошо. Книжки начала читать по-немецки, в школе учила французский. А потом поступила на английское отделение факультета иностранных языков Харьковского университета. Я приготовилась к тому, что все будет хорошо и интересно: новые слова, новые книги, герои... Но меня ждала встреча всего с двумя героями. Если ты изучала английский язык, то тоже, наверняка, должна их знать: комрад Смирнов и... – Мистер Браун! – Точно. Эти двое кочевали из учебника в учебник. Комрад Смирнов, был, в зависимости от профиля вуза, то шофером, то строителем, то инженером, но всегда женатым на враче-члене партии, у них всегда было двое детей: девочка-отличница, мальчик-отличник. А мистер Браун, в отличие от комрада Смирнова, работал... Кем мог работать мистер Браун в учебнике иностранного языка? – Ой, не помню. – Стыдно! Мистер Браун во всех учебниках неизменно работал безработным. И если комрад Смирнов всегда жил в современной комфортабельной квартире со всеми удобствами, то мистер Браун квартиры не имел, посему и ночевал на скамейках в Гайд-парке – это уж обязательно. Надо тебе сказать, что когда много-много лет спустя я попала впервые в жизни за границу, и именно – в Лондон... – Хочешь сказать, что встретилась с мистером Брауном? – Почти. Я приехала туда по приглашению, и пригласившая меня дама сказала на присущем ей английском языке: «Ты можешь делать что угодно, жить здесь сколько хочешь, ездить куда глаза глядят. Прошу об одном: не смейся так громко, как ты это делаешь обычно». Я пообещала, но слова не сдержала, что бывает со мной редко. В какой-то из дней я поехала вместе с респектабельными англичанами в двухэтажном автобусе на прогулку по Лондону. Всё было нормально, вела я себя хорошо, ни к кому не приставала. Но когда мы приехали в Гайд-парк, где на скамейках обычно ночевал безработный мистер Браун... Бедные попутчики-англичане... Почему я так громко смеялась, как ты думаешь? – Понятия не имею. – В Гайд-парке, во всяком случае, в том месте, куда нас привезли, не было скамеек. – Рената, с твоими очаровательными «сторителлингами» мы забудем, о чем говорили. – А нечего было со мной связываться. Ладно, возвращаемся в университет. Тексты были ужасно нудными. Мы их читали, переводили, отвечали на вопросы, меня же к концу первого семестра занимал только один вопрос: а что я вообще тут делаю? При своей хорошей памяти я совершенно не могла запомнить ничего, включая количество комнат и качество удобств в современной квартире комрада Смирнова. Я даже собралась уйти. И вот в один день, который я с полной серьезностью называю счастливым днем своей жизни, мне попалась маленькая английская адаптированная книжечка. Я ее открыла наугад – и прочла: «Слушайте, слышьте и понимайте, потому что это было и случилось, и произошло, когда все домашние животные были дикими. Но самым диким из всех диких животных был кот, который, размахивая своим диким хвостом, ходил по мокрому лесу сам по себе», – узнала? – Естественно. – И вот я, которая не в состоянии была удержать в памяти двух фраз про мистера Брауна, прочитав рассказик, запомнила его весь – и почувствовала непреодолимое желание с кем-нибудь немедленно поделиться этой историей. Я выскочила в коридор в поисках первого встречного, которым оказался студент математического отделения Володя Мацаев по кличке Мац. «Мац, – сказала я ему, – хочешь, сказку расскажу по-английски?» На это он мне ответил: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я с английского только что сбежал, а от тебя и подавно уйду», – и пустился бежать. Но я его догнала, схватила за рукав и начала по-английски: «Слушайте, слышьте и понимайте...» Знаешь, Мац перестал сопротивляться – и дослушал сказку до конца. И всё понял, хотя я ни слова не перевела. И очень скоро по университету пошла обо мне слава как о человеке, который рассказывает английские сказки по-английски, да еще и так, что это понятно окружающим. Приходили ко мне слушать эти несколько киплинговских сказок студенты с разных факультетов. – И все немедленно заговорили по-английски? – Чудес не бывает, но относиться к языку они стали лучше. И ко мне – тоже. Один из них даже на мне женился, но самое обидное в том, что тот, который на мне женился и до сих пор женат, знал английский язык еще до встречи со мной. Вот так я начала собирать истории, которые мне хотелось рассказывать. Потом, окончив вуз, я училась в аспирантуре, работала на факультете иностранных языков. И когда у студентов возникали трудности с каким-то временем, определенным артиклем или пассивным залогом, я говорила: «Сказку хотите?» Рассказывала им сказку по-английски, они ее понимали, и, самое интересное, у них исчезали проблемы с артиклем и залогом. Хочешь – смейся, хочешь – нет, но получилось так, что использование устного рассказывания в обучении иностранному языку придумала я. Советник Британского совета мне сказал: «Боже мой, идея давно витала в воздухе, но чтобы русские до этого дошли...» – То есть, ты – первая в мире? – Сколько там того мира?.. Уточним: не знаю, кто этот метод первым применил, но писать о нем начала я. Про мою методику узнали англичане и пригласили меня в Англию для исследований по этой теме. Тут же я получила приглашение в город Эксетер на международную конференцию преподавателей иностранного языка. Случилось так, что я приехала позже, обо мне объявлено не было, и на уроке, где я демонстрировала свои приемы, было немного людей. Но выступление удалось, после него ко мне подходили люди и спрашивали, где можно еще услышать мои рассказы. Тут оказалось, что вечером того же дня состоится фестиваль рассказчиков, меня пригласили выступить, и я очень быстро оповестила всех желающих. Фестиваль проводил Эндрю Райт, знаменитый педагог, писатель, художник и, как выяснилось, – рассказчик. В зале сидело человек сто, рядом с Эндрю было пустое место, которое занимал очередной выступающий. Перед началом Райт предупредил: «Никаких чужих и учебных историй. Только – личные». Я даже не очень расстроилась: мне просто стало совершенно ясно, что никакими силами, никогда и ни по какому поводу меня не заставят выйти, сесть перед этой сотней англичан, чтобы рассказывать им личные истории. Да не было у меня никаких личных историй! Я успокоилась, немного пожалела, что придут какие-то люди меня слушать – и не услышат, но злорадно подумала, что Райт каждого нового рассказчика сейчас будет тянуть за язык. Ничего подобного. Постоянно в кресле рядом с Эндрю оказывался очередной доброволец. Я в этот вечер, совершенно забыв, где нахожусь и зачем я туда пришла, услышала несколько совершенно пленительных историй. В самом конце фестиваля Эндрю Райт посмотрев на часы и опустевшее кресло рядом с собой, сказал: «Так, а что насчет этой русской дамы? Где Рената?» Я услышала какой-то хриплый крик: «No!» – это кричала я. Но Райт так призывно на меня посмотрел и сказал: «Ну, Рената...» Показал на это пустое кресло, а я подумала: «Боже мой, Британский совет заплатил за меня, за эту поездку, за эту конференцию, за эту гостиницу, я пригласила людей – и они услышат только это дурацкое: «No!» И я поднялась, буквально вытянув себя за шиворот, со своего места. Десять шагов, которые я проделала до этого пустого кресла, были, наверное, тяжелее, чем десять шагов Жанны Д’Арк до костра. В голове не было ни одной мысли. Я шла и приказывала каким-то своим воспоминаниям: «Так, сами разбирайтесь: я ничего не знаю». В общем, надеялась на чудо. А чудо, видимо, надеялось на меня. Я села в это кресло, а англичане смотрели на меня нехорошо. Хотя это было уже время перестройки, и к русским относились нормально, но уж никак – не в качестве рассказчиков. «И что она нам расскажет?» – думали англичане, глядя на меня холодными стальными английскими глазами. И я начала с самого начала. Рассказать? – Только, пожалуйста, по-русски. – Хорошо. Слушайте, слышьте и запоминайте. ПУТЕШЕСТВИЕ С РАБОМ (Сказка, рассказанная англичанам) Когда-то Антон Чехов писал, что у него было трудное детство, и потом всю последующую жизнь он по капле выдавливал из себя раба. Я очень часто вспоминаю эти чеховские слова... Я сейчас впервые за границей. До этой поездки я совершенно официально входила в число невыездных людей. Никаких шансов поехать не было, и я договорилась с самой собой, что нет вообще никакой заграницы. Но вдруг – приглашение Британского совета. Единственное, что требовалось от университета, – купить мне билет в Лондон. И я впервые в жизни отправилась в иностранный отдел, который занимался поездками и явно чем-то еще. Благодаря перестройке в иностранном отделе, моей поездке не сопротивлялись. Мне сообщили, что заказан билет в бизнес-класс. Я много путешествовала по Союзу - в поезде, на лодках, на лошадях, пешком, но в самолетах летала всего пару раз: в Одессу и обратно. Что такое бизнес-класс, хорошо это или плохо, – я не знала. Но само слово «бизнес» у нас в стране приобрело отрицательную коннотацию. Я взяла этот билет, не задав никаких вопросов (ты можешь удивиться, почему я не спросила в иностранном отделе, что такое бизнес-класс. Объясняю: иностранный отдел – не то место, где нужно задавать вопросы. Наоборот, желательно постараться, чтобы их не слишком много задавали тебе). Я пошла домой заниматься делом, ставшим для меня последние два месяца привычным: волноваться. Обо всем на свете: кому чего повезти в подарок, что с собой взять, и вообще... Муж моего волнения не одобрял чрезвычайно. Вообще мой муж все во мне не одобряет. Я даже думаю иногда, что он женился на мне именно для того, чтобы иметь постоянный повод для неодобрения. И в этот раз он орал, чтобы я, получившая такое престижное приглашение, прекратила нервничать и чтобы немедленно выдавила из себя раба. В назначенный день я пришла в аэропорт с четырьмя чемоданами. (Лиора, в этом месте впервые раздался хохот. Теперь-то я знаю, что главное удовольствие для иностранца, едущего хорошо проводить время, – тащить с собой поменьше барахла. И дальше в рассказе пошел двойной план, такое шизофреническое раздвоение ситуации. Продолжаю.) «…Пришла с четырьмя чемоданами, четырьмя бутылками водки, четырьмя килограммами сыра, четырьмя метрами колбасы», – тут слушатели уже не смеются, а просто лежат на полу. Вот они смеются, а что бы в этом месте, как ты думаешь, спросил советский человек? – «А чего так мало с собой взяла?» Рената, пожалуйста, не отвлекайся. Что было дальше? И – при чем тут раб? – Дальше я рассказываю англичанам. Оказалась я, наконец, в своем бизнес-классе с одной сумкой, остальное все в багаж сдала, а надо вам сказать, что денег английских у меня с собой не было ни копейки. В смысле, ни пенса: меня должны были встретить в аэропорту Хитроу и обеспечить необходимым. Зато у меня было целых четыре тысячи рублей – именно столько тогда меняли. Я села в свое кресло, и раб внутри меня чего-то начал гундосить, спрашивая, что делать, если что-то придется покупать. Я его успокоила, заверив: ничего покупать мы с ним не будем. Летим, сижу, в окошко смотрю, на бизнесменов – боюсь: отрицательная коннотация, помните? Вдруг слышу стук колес. Поднимаю глаза - стоит стюардесса со столиком на колесиках, а на столике... бутылки, бутылки, бутылки! Да я сроду таких не видела: зеленые, красные, синие, длинные, короткие, разноцветные, чем-то перевитые. Она мне по-английски: – «Виски, коньяк, шампанское?» Кричу: «Нет!» – а раба успокаиваю: «Да не бойся ты, что я, ненормальная?» Она мне: «Сухое вино, красное, белое; сок апельсиновый-лимонный-грейпфрутовый?» Я: «Нет, нет, нет!» – даже охрипла. Тут она мне предлагает последнее: минеральную воду – и я как-то срываюсь, решив, что за минеральную-то воду меня не повесят. С удивлением слышу собственный голос, произносящий: «Yes». Стюардесса, по-моему, удивилась больше меня, но открыла мне бутылку минеральной воды, которую я, отмахнувшись от раба, выпила без всякого удовольствия. Жажда не прошла, настроение испортилось, продолжаю смотреть в окно. При этом успокаиваю раба: «Всё, всё. Раз сорвалась, но больше... Не волнуйся». Посидели мы так с рабом минут пять – стук колес. Передо мной опускается столик с двумя подносиками, а на них я вижу вещи, которые в то время могла найти только в словаре. Как сейчас помню: четыре сорта ветчины, один из которых оказался колбасой, два сорта сыра, два цвета икры в двух половинках одного яйца. Я, конечно, рабу обещаю: «Ничего не бойся: все будет хорошо». Ну, посмотрела я на эту ветчину-колбасу, ну, понюхала – а что, нельзя? Короче говоря, когда я в очередной раз повернулась от окна – пус-той был подносик. Съела... Мы скисли с рабом уже оба: одно дело – минеральная вода, другое – четыре вида колбасы и двух цветов икра. Когда стюардесса подошла ко мне в следующий раз с этими ненавистными колесиками и спросила: «Мясо, цыпленок, рыба?», – я твердо решила, о чем и рабу сообщила: пусть посадят, так хоть нажрусь перед этим. Правда, выбрала то, что считала самым дешевым блюдом меню: рыбу. (В этом месте моего рассказа все сто англичан опять со смеху упали со стульев на пол: рыба-то в Англии дорогая). Я думала: мойву дадут жареную, а привезли осетрину. Но к концу этого обеда вдруг начала во мне какая-то сумасшедшая надежда шевелиться. Я уже рассмотрела этих бизнесменов, которые пили далеко не минеральную воду и уж больно спокойно все поедали, и появилась у меня в мозжечке дерзкая мысль: «А вдруг это всё – бесплатно?» И тут так тошно стало... Господи Боже, первый и, скорее всего, последний раз в жизни еду за границу этим самым бизнес-классом, и уже привалило счастье: и икра, и ветчина – и то не сумела воспользоваться. Но я сказала рабу: «Знаешь что? Если еще что-нибудь принесут – все возьму. И вот не лезь, понимаешь?» Между прочим, принесли. Черный кофе, которого мне нельзя, и черный торт, который ненавижу. Из вежливости что-то по тарелке размазала и с тяжелым сердцем повернулась к окну. Лететь еще минут сорок – все уже, думаю. Нет, не все. Опять слышу стук колес. Поднимаю голову (чего мне уже терять-то?) – стоит стюардесса, у нее на столике дикой красоты бутылки водки, горлышки которых обвиты янтарными ожерельями. Сейчас я объясню, почему это меня привело в такой экстаз. В Англии у меня к тому времени уже были знакомые, и хотели-то они от меня в подарок именно водку и янтарные ожерелья. Водки четыре бутылки, как известно из предыдущего изложения, я купила, хотя надо было мне гораздо больше, а ожерелий не достала. Я сказала рабу: «Вот тут-то мы отыграемся! Молчи теперь». Помню, что в правой руке у меня была книга, но я почему-то не догадалась ее отложить, а левой рукой через правое плечо схватила одну бутылку с ожерельем (бусы - для Рут, водка - для ее мужа Кристофера), протянула руку опять и цапнула вторую бутылку с ожерельем (для Лиз с женихом), потянулась в третий раз (подарю ожерелье Энн, у которой, правда, мужа нет, но есть брат, которого я не знаю, - для него бутылка). А потом вспомнила, что у меня нет янтарного ожерелья, и взяла четвертую бутылку: я давно мечтала о таких бусах, а водку кому-нибудь подарю. Тут стюардесса сказала, что с меня не помню сколько, но – фунтов. Всё наше общение до сих пор шло на хорошем английском языке, но сейчас я услышала свой голос, спрашивающий по-русски: «А рублями нельзя?» И стюардесса вдруг тоже перешла на русский: «Вы шо?» – и покрутила пальцем у виска. И медленно и так же неловко я поставила назад бутылку с ожерельем для Рут и водкой для ее мужа, и бутылку с ожерельем для Лиз и водкой для ее жениха, и бутылку с ожерельем для Энн и напитком для ее брата, и последнюю, с ожерельем для себя и водкой для кого-то... А через двадцать минут мы уже были в аэропорту Хитроу, в зал которого я вошла с четырьмя чемоданами, четырьмя метрами колбасы, четырьмя бутылками водки и рабом внутри себя. – И что смешного? – И мне до сих пор непонятно, чему так смеялись англичане. Более того, наутро я проснулась знаменитой. За завтраком ко мне подскакивали люди, которые говорили, что ничего смешнее (смешнее!) они в жизни не слышали, что на следующей конференции, которая состоится в будущем году в Париже, для моих рассказов нужно выделить целый вечер (тут уже смеялась я). Те несколько месяцев, которые еще пробыла в Англии, я беспрерывно рассказывала о том, как рассказывала эту историю. И, знаешь, неожиданно оказалось, что мое рассказывание почему-то интересно, по крайней мере, англичанам. Позже выяснилось, что – не только им. Я даже принимала участие в Международном фестивале рассказчиков, но это опять отдельная история. По-моему, очень интересная, но длинная. – А у тебя есть совсем короткие веселые истории. Музыкальные. – Между прочим, над этими историями первым начал смеяться Советский Союз. А произошло все опять неожиданно. Однажды мы с мужем и двумя сыновьями, Митей и Алешей, плыли на байдарке. Мужики гребли, мне не доверили. Дело в том, что в своих предыдущих плаваньях мне удалось в течение одного дня перевернуть лодку трижды. Должна сказать, очень опасная возникает ситуация, когда несешься на лодке, в лицо тебе дует ветер, волосы развеваются, представляешь себя высокой, стройной, изящной... В общем, с тех пор мне в лучшем случае давали порулить. Итак, мы плыли. Стояла плохая погода. Было скучно, я попросила сына: «Алеша, дай бутерброд с сыром». Сын нырнул в нос лодки, поковырялся и сказал: «А сыра нет». Поплыли дальше, ребята гребли, уключины скрипели. Моросило, стояла плохая погода, было скучно. Я попросила второго сына: «Митя, дай хоть бутерброд с маслом». Митя нырнул в нос лодки, пошарил в мешке, вернулся и сказал: «Мать, а масла нет». Дальше я никого не попросила ни о чем. Уключины скрипели, погода не исправлялась, и примерно метров через двести у меня оказалось такое произведение: Стояла плохая погода, На улице было сыро. Шел человек по городу И ел бутерброд без сыра Была в этом произведении и часть вторая: Стояла плохая погода, На небе луна погасла. Шел человек по городу И ел бутерброд без масла. И наконец – часть третья: Стояла плохая погода, Сердито хмурилось небо. Шел человек по городу И ел бутерброд без хлеба. Сын Алёша первым заметил, что это – стихи о продовольственной программе. Я приехала на работу и сообщила новость: наврала, что вся Москва поет модную песню о продовольственной программе. Прочитала коллегам эти стихи, скрыв, что они мои, – все смеялись. А у меня привычка: всё, что пишу, дарю Сергею Никитину в надежде, что он сочинит хорошую песню, которой я смогу всюду хвастаться. Послала ему и «Бутерброд». И вот как-то сидим мы с друзьями, смотрим телевизор – Никитины выступают. «Ага, – ляпнула я, – вот возьмут сейчас и исполнят мой «Бутерброд». «Ври больше!» – сказал приятель, но Никитин ударил по струнам и начал петь: «Стояла плохая погода...» Когда я опомнилась, увидела, что выступают Таня с Сережей не в каком-нибудь клубе, а в зале Чайковского. «Ничего себе, – подумала я, – мы с «Бутербродом» залетели...» Сергей поет: «На улице было сыро...» – камера едет по залу. Сергей поет: «Шел человек по городу и ел бутерброд...» – камера останавливается на Гайдаре, который подсказывает: «... с сыром!» А Сережа исправляет: «Без сыра, Егор Тимурович, без сыра!» Я не знаю, какая у Гайдара политическая платформа, но он так замечательно смеялся, что если бы я жила в России, – обязательно пошла бы за него голосовать. Потом я еще несколько раз слышала «Бутерброд» по телевизору, а когда я приехала в Бостон, оказалось, что в то же время там гастролировали Никитины. На концерте они исполнили «Бутерброд», а потом Сергей, зная, что я – в зале, сказал: «Зажгите свет. Реночка, встань. Слушай, в этом стихотворении тебя уже совсем не осталось. Народ его подхватил и поет свои варианты». Кстати, один вариант мне очень нравится: Стояла плохая погода, Разруха, чернуха, порнуха... Шел человек по городу – Сергей Никитин под Мухой. – Слушай, а почему ты – Муха? Это, что, кличка? – Конечно, Муха в сочетании с именем Рената очень напоминает кличку. На самом деле, это – моя девичья фамилия. У меня всегда была в жизни твердая цель: выйти замуж за человека – не миллионера, не бизнесмена, не профессора, но чтобы его фамилия сочеталась с именем Рената. Даже чуть ни вышла замуж за слесаря с фамилией Деонега – не захотел он на мне жениться. Рената Деонега, представляешь? Не получилось... – А что получилось? – Рената Ткаченко. Я договорилась так со своими фамилиями: если случаются детские стихи, подписываюсь Рената Муха, а если какая-нибудь научная работа, – Рената Ткаченко. – Рената, ты буквально напичкана историями. А любимая есть? – Знаешь, в Бостоне у меня брал интервью прекрасный журналист Леня Песок – и задал тот же вопрос. Я сказала тогда, а сейчас повторяю, что эта история не моя, а моего друга Фимы Бейдера. Фима родился в Одессе. Думаю, что в Израиле не надо рассказывать, насколько это особенный город. Как и не надо рассказывать, что одесситы очень любили частное обслуживание и торговлю задолго до всех этих приватизаций. Поэтому, например, если надо было постричься, шли не просто в парикмахерскую, а к кому-то, у кого была знакомая парикмахерша. А если надо купить спички, то незачем ходить в магазин: отправлялись к кому-то, кто в магазине покупал спички, перепродавал – и на этом делал маленькое дело. Ну и, конечно же, с врачами – то же самое… Однажды Фима Бейдер, тогда еще очень молодой человек, сидел с кем-то в кафе, разговаривал, ел мороженое и машинально расшатывал беспокоивший его зуб. И вдруг обнаружил, что нечаянно его вырвал. Он ужасно испугался и с этим зубом в руке помчался к знакомому зубному врачу. Знакомый дантист был знакомым врачом не только Фимы Бейдера – в приемной сидела целая очередь. Фима же, размахивая зубом, стал ломиться в дверь кабинета, а другие больные начали кричать на одесском языке. И тогда вышел врач и сказал: «Ша, шо такое? Шо тут происходит? Вус титсах?» Фима Бейдер ответил: «Они черствые люди: я вырвал зуб – и не знаю, что мне делать». Врач ответил: «Я вам скажу, что надо делать: идите ко мне в помощники». Фима попытался разъяснить: «Нет, вы не понимаете: я сам себе зуб вырвал». Врач ответил: «Тогда, молодой человек, я сильно извиняюсь – вам надо работать самостоятельно». И вот, рассказав в Бостоне эту чужую историю, я вдруг вспомнила свою. В каждом городе есть замечательный остряк, который острит всегда, безошибочно и на самом высоком уровне. И у нас был такой – Яков Михайлович Гордон, пусть земля ему будет пухом. Каждая его острота могла обогатить любую эстраду. Единственный недостаток – Яков Михайлович слишком много их всегда произносил. В день, о котором идет речь, я очень спешила: опаздывала на телевидение, а до этого мне надо было забежать к Якову Михайловичу за какой-то книгой. Я позвонила в дверь, он открыл, я выпалила, что спешу, он дал мне книжку и – остроту, остроту, остроту... Гордон был намного старше меня, прервать его казалось неудобным. Я подыхала сразу со смеху и от ужаса: опоздать на телевидение – это, знаете... Вдруг хозяин на мгновение остановился, чтобы перевести дух, – и я «встряла»: «Ну, я пошла. Закройте за мной рот». Только внизу я сообразила, что произнесла. Так вот, я в Бостоне рассказала Лене эти две истории и предложила выбрать. Подумав, он спросил: «А третьей нет?» Часть вторая. Поэтическая. «Я ВСЕХ ЛЮБЛЮ, И МНЕ ВСЕХ ОЧЕНЬ ЖАЛКО». Все мы, любившие стихи Ренаты Мухи, нудили: «Когда выйдет книжка?» Добрый самаритянин (в прошлом), издатель Марк Галесник наконец это сделал. Держу в руках книжку, нюхаю, листаю, балдею. – Рената, кому адресована твоя «Гиппопоэма»? Для кого это: Один Осьминог подошел к Осьминогу И в знак уваженья пожал ему ногу Или: «Я Вас очень прошу», – Написал мне Чудак И поставил в конце Попросительный знак. – Это всё – для бывших детей и будущих взрослых. – Твои персонажи неизменно вызывают сочувствие: «Едят ли Дятлы Червяков?» – Спросил Червяк. И был таков. Да любое возьми: «По-моему, уже не та я», – Сосулька прошептала, тая. И что это они у тебя такие несчастные? ...Дочка моих друзей, прелестная тихая еврейская девочка Сашенька, росла очень грустным ребенком. Однажды ее спросили о причине грусти, и она ответила: «Я всех люблю, и мне всех очень жалко». Вот и я всех люблю, и мне всех очень жалко. Иногда встречаю какое-нибудь слово и немедленно начинаю его жалеть: «Какое бедное слово – оно никогда не бывало в стихах». Это же несправедливо: другие слова – в стихах, а оно – нет. И тогда я сочиняю стихи с этим словом. А бывает и по-другому. Недавно мы с мужем и нашим другом ехали в машине. Я вышла – и в голове вдруг прямо-таки протанцевалось: «Ну, дела, – подумал лось. – Не хотелось, а пришлось». Мои мужчины расхохотались. Я даже обиделась: «Чего смешного?» А муж говорит: «Ты ничего не понимаешь: это ведь жизненное кредо всякого настоящего мужчины». Теперь я использую эти строчки в качестве теста: засмеялся человек – значит, настоящий мужчина. Правда, несколько растерялась: многие женщины тоже смеются. И дети. – А как дети вообще реагируют на твои произведения? – Как правило, если и смеются, – только в тех случаях, когда при них сидит взрослый. И еще очень радуются, когда встречается слово, принадлежащее к «страшилкам». Например, точно знаю: стихи Чуть-чуть похудеть захотелось скелету И он ради этого сел на диету – неизменно вызывают у детей бурный восторг. Их мало волнует диета, но слово «скелет» – это да. Чтобы потрафить слушателям, мне пришлось развить эту тему и сочинить совсем уж детское стихотворение: Шел скелет к скелету в гости И стучал о крышку костью. Можно похвалиться? Иногда достигаю такой головокружительной высоты, что читаю стихи – и дети уже смеются. Даже – без скелета. – Считаешь, что твои стихи смешные? – Как раз я-то не считаю. Но многие почему-то считают... Вот ты слушаешь - тебе становится смешно? – Мне становится хорошо. – Спасибо, лучше не скажешь. Иногда, проводя много времени с детьми, замечаю, что им становится если и не хорошо, то – лучше. – Про что твои стихи? – Да всё про то же: всех надо понимать и всем надо сочувствовать. Про то, как грустить улыбаясь и улыбаться с грустью. Еще про то, что времена и ситуации меняются, а что-то вечное остается неизменным. А еще – про мою жизнь. – Про жизнь? Жил Человек на острове в печальном одиночестве. Детей не знал по имени, но вспоминал по отчеству. или: Так бы прожил Таракан Жизнь со всеми в мире, Только люди завелись У него в квартире. Любую личную драму воспринимаешь с юмором. – Что делать – замедленная реакция. Сначала вижу светлое, потом потемнее, еще темнее, а к тому времени, как дохожу до совсем темного, светлое, накопленное раньше, побеждает. – А когда тебя жалеют? Любишь? – Когда грамотно жалеют – через моих Тараканов, Червяков, Жаб, – еще как люблю! Но когда считают мою жизнь несчастливой – ну уж нет! Разве не счастлив человек, который сохранил друзей с молодости и приобрел новых? Человек, у которого установились доверительные отношения с вещами, зверями и явлениями природы? – А с человечеством? Ты согласна, что оно состоит не из одних только доброжелателей? – О, да. Я даже знаю, почему: Когда вам гадит троглодит, Ведь что-то им руководит! – Но тебе троглодиты, вроде бы, гадят не так и часто. – Наверное, мое чувство юмора им мешает. – А тебе? – Ты попала в самую точку. Муж всегда меня предупреждает: «Помни, что не у каждого человека есть чувство твоего юмора». – Здесь впору процитировать услышанный однажды тост: «Главная роскошь – человеческое общение. Выпьем за Реночку как предмет роскоши!» – Спасибо. А почему ты не спрашиваешь о моем любимом литературном жанре? – Догадываюсь: поэзия для бывших детей и будущих взрослых. – А вот и нет! Мой любимый литературный жанр – давать интервью. – Значит, я – в тему. Как ты думаешь, почему народ так ждал выхода «Гиппопопоэмы»? – Как тебе известно, я долгое время являлась автором одного единственного стихотворения. – Про ужа? Вспомним: Бывают в жизни чудеса – Ужа ужалила Оса. Ужалила его в живот, Ужу ужасно больно. Вот. А доктор Еж сказал Ужу: «Я ничего не нахожу, Но все же, думается мне, Вам лучше ползать на спине, Пока живот не заживет. Вот». – Всё правильно. Вадим Левин, возглавлявший нашу, знаменитую не только в Харькове, литературную студию, вечно надо мной издевался. Заставлял читать «Ужа», потом просил почитать что-то еще и в финале неизменно подводил итог: «Известный поэт, а ничего не пишет». Травля продолжалась очень долго... На десятилетие студии мы пригласили англичанку мисс Энн Нэпп, блестяще знавшую русскую литературу и язык. Кроме всего прочего, она услышала традиционный монолог Левина, после чего вышла к трибуне. «Я хочу вам сообщить, что Западный мир сейчас переживает литературную сенсацию. В течение многих лет все зачитывались детскими романами, фамилии автора которых никто не знал: он скрывался под псевдонимом. Недавно этот человек умер, а псевдоним так и не раскрыт... Я никогда не думала, что, приехав в СССР, встречусь с обратной ситуацией: автор широко известен, а произведений нет». Рената ушла, к этому невозможно привыкнуть. Уже не позвонишь. Вадик не передаст ей трубку: «Я так слаба» – и дальше миллион невероятно смешных и парадоксальных баек. Она – к счастью! – так и не повзрослела. Я – счастливый человек: жила в эру Мухи… В семье у знакомого Гиппопотама Есть Гиппопопапа И Гиппопомама. Но вот в чем вопрос, И достаточно тонкий: А где остальные Гиппопопотомки? Спросить – неудобно, Звонить – неприлично, И всё это очень Гиппопотетично… И хоть не исчерпана Данная тема, Кончается Гиппопопопопоэма. Performance (Представление). № 4 за 2009 год. Фото с сайта - http://jerusalem-temple-today.com/k  Рис. Михаила Натапова | ||||||||
comments: Leave a comment     |
You are viewing ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
t_samoylova's journal
